Что вас интересует?

ГЛАВНАЯ | СТАТЬИ

Грудь, которая исчезает: что происходит с пациентом в паузе между сессиями

Тема: Вопросы психологии

Автор: Николаева Екатерина Николаевна

Комментарии 0

Мне нравится 0

Зачем я пишу эту статью и при чем тут непрочитанные сообщения в мессенджере?

Каждый практикующий аналитик или психотерапевт хотя бы раз сталкивался с этой ситуацией. Вы завершаете сессию в среду, а в четверг утром находите в телефоне сообщение: «Мне очень плохо. Вы можете ответить хоть что-то?» А следом, через час, когда вы не ответили, второе: «Вам плевать на меня. Вы делаете это специально».

Я пишу эту статью, чтобы подсветить эту слепую зону как для специалистов, так и для пациентов. Нас часто спрашивают: «Почему вы не отвечаете? Неужели так трудно написать смайлик?». И это не вопрос про сеттинг, этикет или границы. Это вопрос выживания.

Дело в том, что молчание аналитика между сессиями — вовсе не наказание и не пренебрежение. Это неизбежное столкновение с реальностью: «грудь» не всегда доступна по первому требованию. А аналитик при всем своем сочувствии к клиенту или пациенту не может быть в поле всегда, и потому, что он живой человек со своей жизнью и потому, что это абсолютно и совершенно не полезно клиенту.

И то, как психика пациента обходится с этой фрустрацией, становится либо топливом для личностного роста, либо источником сильнейшей ярости, способной разрушить терапию.

Почему один пациент злится, фантазирует, пишет гневное сообщение, но утром (за неделю) остывает и идет на сессию обсуждать это? А другой в той же паузе испытывает настолько невыносимую боль, что может запить, порезать руки, принять гору таблеток или почувствовать, что мир буквально проваливается в черную дыру?

Чтобы ответить на этот вопрос, нам нужно заглянуть в младенчество и понять, что такое «хорошая» и «плохая» грудь в кабинете психоаналитика, и почему для невротика пауза — это обида, а для психотика — катастрофа.

Было тепло и вкусно, а стало пусто и холодно

Представьте младенца, который только что сытно поел, уткнулся в тепло материнской груди и заснул. Проснувшись через час, он обнаруживает пустоту, холод и голод. В этот момент в его психике происходит драма: мир рухнул, а «хорошая» грудь превратилась в «плохую», бросившую его на произвол судьбы. Это классическое описание Мелани Кляйн - женщины, изменившей психоанализ.

В кабинете психоаналитика каждые 45-50 минут разыгрывается точно такая же драма. Аналитик — это та самая «грудь». Он «кормит» анализанта вниманием, теплым выражением лица, тем, что размышляет об этом человеке и искренне хочет помочь, интерпретациями о его жизни, способностью контейнировать (переваривать) болезненный опыт. А момент окончания сессии — это момент разлуки, когда источник психической пищи вдруг исчезает.

Как именно пациент переживает промежуток между встречами и почему поведение невротика и условного психотика (пограничника) здесь кардинально различается? Чтобы ответить на этот вопрос, нам нужно от Кляйн перейти к Уилфреду Биону и его последователю Джозефу Агуайо.

Аналитик как «грудь»: не еда, а смысл

Для Мелани Кляйн «грудь» — это не анатомический орган, а первый объект отношений в жизни человека. Младенец не умеет ждать и не понимает, что мама просто вышла на кухню. Для него есть два отдельных мира:

Хорошая грудь: пришла, накормила, успокоила. Это рай.
Плохая грудь: ушла, бросила в голоде и тревоге. Это ад и преследование.

Взрослый человек, ложась на кушетку или садясь в кресло терапевтического кабинета, бессознательно регрессирует. И аналитик начинает выполнять функцию этой самой «груди».

Уилфред Бион (и его исследователь Джозеф Агуайо) пошли дальше. Они сказали: дело не просто в том, «кормит» аналитик вниманием или нет. Дело в функции контейнирования.

Хорошая грудь/Хороший аналитик — это тот, кто способен принять вашу тревогу, страх, хаос, злость, обиду («бета-элементы»), мысленно переварить их и вернуть вам в виде понимания и слов.
Плохая грудь/Плохой аналитик — это тот, кто не выдерживает ваших чувств, «закрывается» или, что еще хуже, отсутствует физически, когда вы в нем остро нуждаетесь.

Что происходит, когда дверь кабинета закрывается?

Конец сессии — это плановая фрустрация. Психика пациента сталкивается с фактом: «грудь» ушла. Но вот здесь и проходит линия разлома между невротическим и психотическим способом существования.

Условный невротик в паузе между сессиями
Невротическая личность, как и относительно крепкая пограничная, какой бы тяжелой ни была ее травма, сохраняет базовую способность к символическому мышлению и целостности объекта. Простыми словами: даже когда аналитика нет в комнате, он остается в голове как образ.

Способность ждать и думать. Невротик скучает, злится, может быть, ревнует аналитика к другим пациентам или его личной жизни. Он может фантазировать: «Вот приду в понедельник и выскажу ему всё за то, что он меня бросил».
Объект не разрушен. Даже испытывая ярость («Он плохая грудь!»), невротик помнит, что вчера этот же аналитик был «хорошей грудью» и помог ему. Злость не уничтожает любовь и память о связи. Это позволяет выдерживать паузу, хоть и с болью.
Переработка в фантазиях. В промежутке между вторником и пятницей или в даже в неделю невротик может прокручивать в голове диалог, видеть сон об аналитике или замечать, что его настроение портится. Он страдает, но его психика продолжает работать, создавая символы вместо действий.

Клинический пример: Пациентка с невротической организацией после сессии испытывает раздражение, что аналитик не ответил на ее слезы. Дома она представляет, как в следующий раз демонстративно будет молчать. К дню сессии злость уходит, и затем она приходит с готовностью разобраться, что же так сильно ее задело.

Условный психотик ( и/или низко пограничный пациент) в паузе между сессиями
Согласно Биону (в изложении Агуайо), психотическая часть личности страдает расстройством мышления. Здесь нет четкой границы между символом и реальностью. Когда «грудь» (аналитик) исчезает из поля зрения, для психики уже разрушенного человека это катастрофа.

Исчезновение объекта. Психотик не может удержать образ аналитика в голове. Ему кажется, что тот буквально перестал существовать. Или, что еще страшнее, пока его нет, аналитик превратился в злобного преследователя. Слово «ожидание» тут не работает — есть только зияющая пустота или жуткая паранойя.
Атака на связь. Бион описывал, что психотик атакует саму способность связывать мысли. Поэтому в паузе он не может сказать себе: «Я тревожусь, потому что скучаю по сессиям». Он просто чувствует, как тело разваливается, возникает паническая атака, соматические симптомы или он совершает импульсивный поступок (звонит с матом, записывает аудиосообщения, режет руки, идет и выпивает бутылку водки, занимается незащищенным сексом в клубе и тд.) — чтобы немедленно хоть что-то сделать с невыносимым состоянием, а не думать о нем.
Символическое уравнение. Если аналитик молчал во время сессии, а потом ушел, психотик может воспринять это не как «он думает», а как «он меня убивает своим молчанием». Интервал между сессиями переживается как вечность в газовой камере, где газ это собственные невыносимые эмоции.

Клинический пример: Пациент с психотическим ядром после сессии чувствует острую тревогу. Он не может вспомнить лицо аналитика или то, о чем говорили. Ему кажется, что аналитик специально бросил его, чтобы посмотреть, как он умрет от страха. Вместо того чтобы просто прожить вечер, он пишет длинное, бессвязное сообщение или, наоборот, засыпает на 18 часов, чтобы «отключить» психику.

Почему это важно понимать аналитику?

Для невротика перерыв — это работа горя, которую он способен вынести.

Для психотика перерыв — это угроза аннигиляции.

Понимание этой разницы (которую так точно описали Бион и Агуайо) меняет технику терапии. С невротиком можно работать с содержанием фантазий о перерыве. С психотиком — главная задача аналитика заключается в том, чтобы даже в свое отсутствие оставаться стабильным контейнером. Это может означать фиксированное время сессий с точностью до минуты, неизменность обстановки кабинета (иногда даже одежда и прическа аналитика важны) и особую бережность в интерпретациях, чтобы помочь пациенту «нарастить» ту самую психическую кожу, которая удерживает образ «хорошей груди», даже когда ее не видно.

В конце концов, взросление — это умение спокойно заснуть, зная, что мама (и аналитик) вернутся. Невротик в это верит, но сомневается. Психотик — не верит и умирает от ужаса каждые выходные. И работа психоаналитика во многом состоит в том, чтобы научить психику помнить.

А зачем это знать самому клиенту?

Мы привыкли думать, что психоаналитическая теория — это удел специалистов, что-то вроде профессионального жаргона за закрытыми дверями кабинетов. Но понимание того, что происходит в паузе между сессиями, может стать для клиента самым практичным инструментом самоподдержки.

1. Чтобы не разрушить терапию из-за непрочитанного сообщения.
Когда вы знаете, что ярость на молчащего аналитика — это не реакция взрослого на равнодушие, а крик младенца, потерявшего грудь, у вас появляется выбор. Вместо «он плохой, я ухожу» — «мне сейчас очень больно, и это важно обсудить на следующей встрече».

2. Чтобы различить свою «норму» и «зону риска».
Если вы узнали себя в описании невротика: ваша злость сменяется фантазией, а к утру отпускает — это здоровый процесс переваривания. Если же пауза ощущается как падение в черную дыру с желанием немедленно что-то с собой сделать — это сигнал, что психика перегружена, и в этот момент важно просто дожить до сессии, не принимая импульс за истину.

3. Чтобы перестать стыдиться своей привязанности.
Сильная тоска по аналитику в выходные — не признак «неправильного клиента». Это работа ранней детской раны. Знание этого механизма снимает лишний стыд и позволяет отнестись к себе с тем самым сочувствием, которого когда-то не хватило в контакте с настоящей «грудью».

Так зачем вам, клиенту, читать про Биона и Кляйн? Затем же, зачем в самолете перед взлетом показывают кислородную маску. Чтобы не запаниковать при разгерметизации салона.

Понимая, что «плохая грудь» — это галлюцинация испуганного младенца внутри вас, вы возвращаете себе способность дышать, думать и оставаться в отношениях до следующей встречи. А именно в этой способности выдерживать разлуку и заключается переход от психологического младенчества к взрослой жизни.