«Эдип и Сфинкс» (Франсуа-Ксавье Фабр, 1808)
Мы привыкли думать, что трагедия Эдипа — в убийстве отца и кровосмесительном браке с матерью. Фрейд, а за ним и вся культура, сделали Эдипа символом запретного желания, которое живёт в бессознательном каждого. Но если вчитаться в сам миф — не в пересказ для учебников, а в древнюю историю с её ужасом и скорбью, — мы увидим нечто иное. Прежде чем Эдип убьёт Лая, прежде чем он войдёт в спальню Иокасты, его, младенца, отдают на смерть собственные родители. Вот с чего начинается настоящая трагедия. И именно об этом нам стоит думать каждый раз, когда в кабинете звучит история, похожая на Эдипову: история человека, который с рождения был лишён права знать, кто он.
Современный итальянский психоаналитик Антонио Ферро, наследник Биона и создатель постбионианского подхода, предлагает нам отказаться от буквального, археологического прочтения Эдипа. Для него Эдип — не просто фигура запретного влечения, а прежде всего тот, кто отчаянно ищет истину. Истину о себе, о своём происхождении, о своей истории. И находит он её не через интерпретацию, навязанную извне, а в пространстве, где можно выдержать боль этой истины, не разрушившись.
Вспомним начало. Царь Лай и царица Иокаста получают пророчество: их сын убьёт отца и женится на матери. Вместо того чтобы осмыслить это предсказание, выдержать тревогу, родители решают избавиться от ребёнка. Они прокалывают ему лодыжки, связывают и приказывают слуге оставить младенца в горах — на верную гибель. С точки зрения психоанализа это не просто крайне жестокий и чудовищный в своем цинизме эпизод. Это ещё и первая, довербальная травма, в которой родительская психика не справляется с собственной тревогой и отторгает ребёнка, превращая его в объект, который нужно уничтожить.
Ферро, опираясь на Биона, сказал бы: родители не смогли контейнировать собственный страх. Они не выдержали неопределённости, не переработали пророчество как мысль, как эмоцию, требующую осмысления. Вместо этого они отыграли свой ужас — буквально выбросили ребёнка. Их бета-элементы (непереваренный, токсичный страх по Уилфреду Биону) не были трансформированы в альфа-элементы (обработанные психически мысли и образы), в символы, в историю. И это невыносимое знание, эта ядовитая тревога передалась Эдипу как дыра в его идентичности.
В кабинете я часто встречаю людей, которые носят в себе подобную дыру. Они не знают тайны своего рождения в буквальном смысле, но чувствуют, что не были желанны. Что их появление на свет вызвало в родителях не радость, а ужас, который те не смогли переработать. Один клиент однажды сказал: «Я всегда ощущал, что я — проблема. Что-то, что маме и папе было не по силам. И я так и не узнал, что именно, потому что они никогда об этом не говорили». Это Эдип до Эдипа: ребёнок, чьё существование оказалось невыносимым для родителей.
Всю свою сознательную жизнь Эдип не знает, кто он на самом деле. Он считает себя сыном коринфского царя Полиба, но смутное сомнение, пророчество, случайные слова грызут его изнутри. Он отправляется в Дельфы, потом — в Фивы, разгадывает загадку Сфинкса, становится царём, но не знает самого главного. Его жизнь — это хождение вокруг пустоты, попытка заполнить зияние смыслом, властью, действием. Но истина не отпускает.
Ферро говорит, что психика постоянно производит «сновидческое повествование», и персонажи мифов — это протагонисты нашей внутренней сцены. Эдип, разгадывающий загадку Сфинкса, — это та часть нас, которая пытается расшифровать сигналы бессознательного, понять, что за боль скрывается за симптомами. Но одной разгадки недостаточно. Сфинкс спрашивает о существе, которое утром ходит на четырёх ногах, днём — на двух, а вечером — на трёх. Эдип отвечает: «Человек». Это блестящее когнитивное решение, но оно не даёт ему доступа к собственной истории. Чтобы добраться до неё, ему нужно нечто большее, чем интеллект. Ему нужен другой.
В терапии так бывает: клиент многое понимает о себе, читает книги, разгадывает «загадки» своих симптомов, но без присутствия аналитика, без совместного проживания полевых эмоций это знание остаётся мёртвым. Истина оживает только тогда, когда её можно разделить с кем-то, кто выдержит её вместе с тобой.
Когда Эдип наконец узнаёт правду — что он убил отца и женился на матери, — он ослепляет себя. Это катарсис, но и глубочайшая травма. Однако Фрейд и классический психоанализ часто останавливались на этом моменте, акцентируя вину и наказание. Современный психоанализ, в том числе Антонио Ферро, смотрит дальше: что происходит после ослепления? Эдип в трагедии Софокла «Эдип в Колоне» становится странником, которого ведёт дочь Антигона. Он не просто разрушен — он постепенно обретает мудрость. Он умирает, примирившись, и его могила становится благословением для земли, где он похоронен.
Это и есть та самая работа горя, о которой говорила Мелани Кляйн: переход от параноидно-шизоидной позиции (где мир раскалывается на преследователей и спасителей) к депрессивной позиции, где возможно принять потерю, амбивалентность, собственную уязвимость. Эдип оплакивает не только свои преступления, но и своё отвергнутое детство, родителей, которые не смогли его выдержать, свою жизнь, построенную на лжи. Оплакивает и принимает свою историю целиком.
В кабинете это выглядит так: человек постепенно начинает видеть, что его родители были не монстрами, а испуганными, травмированными людьми, которые не смогли контейнировать его детские потребности. Он перестаёт быть только жертвой или только обвинителем. Он может плакать о том, чего никогда не было: о безопасной привязанности, о родителе, который не отвернулся бы от его боли. И в этих слезах рождается та самая интегрированная идентичность, которую Отто Кернберг, современный известный психиатр и психоаналитик, считает признаком зрелости.
Ферро напоминает: задача аналитика — не интерпретировать эдиповы желания буквально, а создавать вместе с пациентом такое поле, в котором могут быть рассказаны нерассказанные истории. Эдипов комплекс в таком понимании — это не столько сексуальное влечение к родителю, сколько глубинная потребность узнать правду о своём происхождении и быть выдержанным в этом знании. Правду, которая была спрятана, потому что взрослые не смогли с ней справиться.
Теперькогда я услышу от клиента: «Я всегда чувствовал, что что-то не так. Как будто я живу не свою жизнь. Как будто какая-то тайна висит в воздухе, но никто о ней не говорит», — я буду думать об Эдипе, который бредёт по дороге в Фивы, ещё не зная, что встретит Лая. Это поиск не инцеста и не убийства, а себя настоящего. И часто за этим поиском стоит не столько вина, сколько глубокая печаль. Печаль о том, что тебя однажды выбросили в горы — физически или эмоционально.
Самое трагичное и одновременно обнадёживающее в мифе об Эдипе — это то, что правда становится доступна только тогда, когда он уже готов её вынести. Но готов он становится не в одиночку, а через встречи: с прорицателем Тиресием, с пастухом, который его спас, с Антигоной. Аналитик в терапии — это и Тиресий, который не боится говорить, и пастух, который сохранил жизнь, и Антигона, которая ведёт ослеплённого отца.
Я вижу, как в кабинете клиенты, подобно Эдипу, открывают тайны своего рождения — не всегда фактические, но всегда психологические: «Мама никогда не хотела ребёнка», «Отец боялся, что я займу его место», «Мои родители так и не справились со своей тревогой и отдали меня бабушке». Эти открытия болезненны, но они же и освобождают. Потому что правда, какой бы горькой она ни была, перестаёт быть невидимым ядом, когда её называют по имени. С ней можно жить. Её можно оплакать. И тогда перестаёшь быть Эдипом, которого предали, и становишься человеком, который обрёл свою историю.
Если вы чувствуете, что в вашей жизни есть нерассказанная история, если за привычными конфликтами и тревогой прячется старая тайна, которую не с кем было разделить, — терапия может стать местом, где эта тайна наконец прозвучит. Не для того, чтобы осудить или наказать, а чтобы оплакать и отпустить. И тогда, как в Колоне, в конце пути может наступить покой.
6
0
0