Что вас интересует?

ГЛАВНАЯ | СТАТЬИ

«Убить, чтобы стать» Отец и сын с точки зрения психоанализа

Автор: Николаева Екатерина Николаевна

Комментарии 0

Мне нравится 0

Убить чтобы стать Отец и сын с точки зрения психоанализа

Вчера мы с Вами говорили о дочерях и Отце — о том, почему женщине бывает трудно довериться мужчине и системе. Это был разговор о симбиозе, сепарации и праве на близость.

Сегодня я решила создать вторую необходимую в этой теме статью — про сыновей.Но просто поменять местоимения не выйдет. Потому что мальчик входит в ту же драму с совсем другой задачей.

Девочка, чтобы вырасти, должна разрешить себе быть отдельной. Мальчик — разрешить себе быть сильным, не уничтожив никого, включая себя.

И это, пожалуй, одих из самых замалчиваемых мужских кризисов.

Там, где нет слов

До того, как появляется Отец, мальчик, точно также как и девочка, и мать проживают реальность как одно целое. Это не только метафора, но очень материальная телесная правда младенчества: границы тела не совпадают с границами «я». Он кричит — и грудь появляется. Он хочет — и мир подчиняется. Психоанализ называет это диадой, но для мальчика это ещё и первая символическая корона. Он в этот период — единственный мужчина Вселенной.

Встреча с отцом в этом раю звучит не как «здравствуй, третий». Она звучит как изгнание. Кто-то большой, с низким голосом и чужим запахом, получает доступ к маме. И мальчик впервые переживает то, что потом будет преследовать его всю жизнь: он не самый главный. Он — второй.

Именно здесь, в самых ранних месяцах, а не в эдиповых фантазиях пятилетки, Мелани Кляйн размещает начало мужской драмы. Задолго до речи, в языке крика, укуса и телесного ужаса, мальчик атакует отца в воображении и боится ответного уничтожения. Хочет завладеть матерью — и одновременно хочет убить соперника. И так же сильно — боится, что соперник убьёт его. Тоже похоже на сложную психоаналитическую фантазию, но это психическая реальность младенца: либо я его, либо он меня. В мире, где еще нет слов, все первичные фантазии очень конкретны и весомы.

Если этот ужас некому контейнировать, если рядом нет взрослого, который скажет телом: «Ты можешь меня ненавидеть, я не умру, и ты не умрёшь», — война переходит в хроническую форму. Сначала с отцом, потом с каждым, кто больше, выше, главнее.

Отец, который остался живым

В этом месте история мальчика радикально расходится с историей девочки. Для дочери отец — фигура, которую нужно признать, чтобы через это признание получить доступ к собственной женской идентичности. Для сына отец — тот, кого нужно не убить. И одновременно тот, в кого нужно превратиться.

Здесь вступает Дональд Винникотт — но не с идеей «быть рядом», а с более жёсткой: «способность отца выживать под атаками сына». Подросток, который орёт «ты мне не указ», который хлопает дверью, который провоцирует — не проверяет границы, он проверяет, можно ли ему иметь свою силу. Если отец разрушается (орёт в ответ, исчезает, бьёт, унижает), мальчик получает послание: «Твоя сила опасна. Ты меня разрушил». И тогда он либо навсегда отказывается от силы, либо живёт с чувством, что он — монстр.

Если отец выдерживает — остаётся, не мстя, не ломаясь, — происходит чудо. Мальчик впервые чувствует: «Моя агрессия — не оружие убийства. Я могу быть злым, сильным, громким — и мир не рухнет, и отец не умрёт, и я останусь любимым». Именно это Винникотт называл «разрешением на живость». Только после этого мальчик может перестать разрушать и начать строить.

На практике это выглядит не героически, а очень просто. Трёхлетка в ярости замахивается на отца кулачками — тот мягко перехватывает руки и говорит: «Ты зол. Я здесь, пока ты злишься». Подросток орёт «ты мне не указ» и уходит, хлопнув дверью — утром отец стучит в комнату: «Я приготовил чай. Я готов говорить, когда ты будешь готов». Не наказывает молчанием, не мстит, не исчезает в обиде. Сын видит: отец жив, не разрушен моей ненавистью, и связь не разорвана. И тогда впервые можно перестать воевать и начать расти.

Второй берег: привязанность, о которой молчат

Но есть ещё одна пропасть, о которой говорят реже. Джон Боулби и его теория привязанности напоминают: мальчик нуждается в отце не только как в границе, но и как в базе. Ему жизненно важно знать, что после поражения, после стыда, после того, как он оказался плохим, слабым, плачущим — отец не отвернётся. Что можно вернуться.

Проблема в том, что «вернуться» мальчикам часто запрещают. «Не ной», «будь мужиком», «разберись сам». И тогда привязанность рвётся. Вырастает мужчина, который не может быть уязвимым. Не может попросить помощи. Не может расслабиться в объятиях женщины — потому что расслабление для него бессознательно равно смерти.

в жизни этот второй берег выглядит не как великое воспитание, а как серия проходных, почти незаметных моментов. Девятилетний мальчишка проиграл важный забег. Ему стыдно. Он готов разреветься прямо на трибунах. Отец, если он справляется с ролью «базы» опоры, не говорит: «Возьми себя в руки, что ты как девчонка». Он просто садится рядом, кладёт руку на плечо и молчит, пока сын дышит, справляясь со слезами. Или говорит тихо: «Ты бежал как зверь. Я горжусь тобой. Проигрыш — это не конец».

Или ещё проще: парень-подросток облажался — потерял деньги, разбил машину, связался с плохой компанией. Ему страшно возвращаться домой. Он ожидает приговора. А отец, выслушав ужасную правду, говорит: «Я зол, и это серьёзно. Но сначала скажи: тебе сейчас нужна помощь? Ты в порядке?» Отец не отменяет ответственности, но первым делом убеждается, что сын жив и что связь между ними не разорвана из-за ошибки. Так сын усваивает телом, а не головой: «Я могу оступиться, и меня не уничтожат. Я могу вернуться — неудобным, виноватым, слабым, — и меня не выгонят. Это выдерживаемо». Именно из таких эпизодов потом рождается взрослая способность расслабляться в близости и просить о помощи, не теряя себя.

Почему недостаточно просто «убить отца»

Далее наступает подростковый бунт — священная часть мужского. «Я не ты, я другой». Без этого не будет сепарации, а значит и собственной жизни будущего м мужчины. Но если мальчик застревает в этом бунте навсегда, он попадает в ловушку, куда женщины попадают реже. Он становится вечным революционером, который умеет только разрушать, но не умеет строить. Свергать начальников, но не выдерживать рутину власти. Ненавидеть отца, но не стать им — в хорошем смысле, то есть не занять взрослую мужскую позицию.

Лакан здесь важен как никогда. Он говорил не о реальном папе, а об «Имени Отца» — символическом законе. Так вот, убить Имя Отца — значит остаться вне культуры, вне языка, вне социальных связей. Для мальчика это дорога в безумие или в вечную подростковость. Настоящее мужское взросление — не убийство. Это внедрение отца внутрь. Не как тирана, а как опоры. Как голоса, который говорит: «Ты можешь».

Один мужчина клиент рассказывал: «Я лет до тридцати пяти менял работы, как только начальник хоть чем-то напоминал отца. Любое требование я слышал как приказ моего старика — и взрывался. Увольнялся красиво, хлопал дверью, чувствовал себя героем. А потом сидел без денег и не понимал, почему я опять всё разрушил. В терапии я вдруг понял: я воюю не с начальником, а с отцом, которого уже десять лет нет в живых. И когда я разрешил себе сказать "папа, я злюсь, но ты всё равно мой отец", мне впервые удалось проработать в одной компании больше двух лет».*^{случай придуман автором на основе клинической практики}

Три клетки, в которые попадают мужчины

На терапии я обычно вижу три типичных мужских тупика, и все они — про неоконченный разговор с отцом. Я назвала их сообразно своему видению и вкусу.

Гладиатор на пустой арене. Доказывает силу (ум, превосходство) каждую секунду. Не выносит, когда кто-то главный. Конкурирует с друзьями, коллегами, сыновьями. Устал, загнан, но остановиться не может, потому что остановка = смерть.
Вечный клерк. Идеальный подчинённый. Никогда не спорит. Предан начальнику до самоуничтожения. Дома — тиран и деспот. Это мужчина, который так и не отвоевал право на свою силу у отца, и теперь берёт реванш на тех, кто слабее.
Ледяной странник. Обесценил всё мужское: дружбу, наставничество, отцовство. Ему никто не нужен. На самом деле — это мальчик, которого отец когда-то не выдержал, и он решил: «Больше никогда не подойду близко».

Что значит договориться с отцом

Для девочек, как мы говорили в прошлый раз, путь лежит через доверие и близость. Для мальчиков — через интеграцию собственной силы без вины. И это невозможно без одного очень трудного шага: без оплакивания того отца, которого не было. Без разрешения себе сказать: «Мне было больно», «Я хотел, чтобы ты мной гордился», «Я злился, что ты был холодным / слабым / отсутствующим». Мужские слёзы об отце — не слабость, но единственный способ перестать на него орать или перед ним дрожать.

Когда этот плач состоялся, внутри освобождается трон. И мужчина обнаруживает, что может занять его сам. Не убив отца, а посадив его рядом — как внутреннюю фигуру, которая больше не судит, а просто присутствует. И тогда впервые появляется настоящее право: быть сильным, не разрушая. Быть слабым, не унижаясь. Быть мужчиной — без войны.